12 июля - День Святой Вероники (покровительница фотографии)

Святая Вероника — женщина, которая подала Иисусу, шедшему на Голгофу, ткань, чтобы он отер пот с лица. На ткани остался запечатленным лик Спасителя. После изобретения фотографии папским декретом святая Вероника была объявлена покровительницей фотографии и фотографов.

С IV в. на западе существует легенда о Веронике, которая широко разрасталась вплоть до позднего Средневековья. Одна из плакавших женщин (Лк 23, 27) подает Христу во время его крестного пути плат (sudarium), чтобы он им утирал лицо. Иисус прижимает его к лицу, и на нем остается отпечаток его лица. Вскоре эту женщину стали идентифицировать с женщиной, страдавшей кровотечениями или с Мартой из Вифании. Приблизительно с VI в. в Верхней Италии и Южной Франции распространяется во многих вариантах рассказ о том, что тяжело больной император Тиберий услышал об Иисусе в Палестине и послал гонца, чтобы тот Его пригласил. Когда же он узнает, что Иисуса распяли, он в гневе смещает и арестует Пилата. После этого он призывает женщину, страдавшую кровотечением, которая Иисуса при жизни запечатлела на плате. При взгляде на изображение император исцеляется и принимает крещение.

Позднее стали рассказывать, что женщина осталась в Риме и плат с изображением завещала перед смертью Св. Клементу. Еще позднее сообщается, что женщина будто бы отправилась к Иисусу с платом, чтобы его на нем изобразить. А Иисус встретился ей по дороге и запечатлел свое лицо на плате.Согласно другой версии Лука трижды напрасно пытался нарисовать Иисуса. Тогда Иисус сам чудесным образом запечатлел свой лик и т.д.

Легенда о Веронике ведет происхождение от сирийской легенды об Абгаре от начала IV в. Первоначальный вариант сообщает Евсевий ок. 300 г.: король Абгар из Едессы (Абгар Уккама, 4 г. до Р.Х. до 7 г. После Р.Х. или с 13 г. до 50 г. П. Р.Х.; Едесса, нынешняя Урфа, юго-восточная Турция) был неизлечимо болен и посылает гонца Ханнана (Ананий) со своим посланием к Иисусу, в котором он просит его об исцелении и приглашает его приехать в Эдессу, чтобы таким образом избежать преследований иудеев. Иисус отвечает ему, что он не может к нему приехать, так как предначертанное ему должно совершиться в Иерусалиме, но что он после кончины пошлет к нему своего апостола. После Вознесения Христа апостол Фома посылает Addai (Фаддея), одного из 70 апостолов, который излечивает Абгара возложением рук и затем проповедует по всей стране. Вскоре легенду дополняет новый мотив: Иисус вместе с ответным письмом посылает свое изображение, которое он отпечатал прижиманием лица к плату. При взгляде на него Абгар исцеляется.

Подобно легенде о Веронике, также и легенда об Абгаре обогатилась впоследствии многочисленными вариантами. Приблизительно с VI в. это уже не сам Абгар, а его (мнимая) дочь Вероника принимает изображение для своего отца.С легендой об Абгаре находится в тесной связи так наз. едесское изображение: в 544 г. обнаружили на городской стене Едессы над городскими воротами изображение Христа, которое вскоре стало пользоваться большим почитанием. Оно считалось Acheiropoieton (сотворенным не человеческой рекой). С этого изображения были изготовлены 2 копии, которые впоследствии многократно меняли владельцев и предположительно погибли в эпоху иконоборчества (730-843 гг.).

Византийский император Tomanos I Lakapenos в 944 г. распорядился перенести оригинал в Константинополь. День этого перенесения поныне празднуется византийцами 16 августа. Рыцари четвертого похода крестоносцев украли его вместе со многими другими реликвиями и забрали с собой в Европу. На обладание этим изображением претендуют церкви Св. Сильвестра in Capite в Риме, St.-Chapelle в Париже (оно попало туда в качестве подарка Бальдуина Людовику IX, в 1217 г.) и Генуя (будто бы это был подарок византийского императора, в XIV в.).

Едесское изображение значительно ввиду того, что оно представляет собой первоначальный исходный тип для всех изображений Христа на Востоке, вплоть до наших дней.Уже очень рано появились утверждения об обладании «аутентичным» изображением Христа. Иреней Лионский сообщает до 200 г., что приверженцы Карпократа (гностическая секта) будто бы владеют подобным «подлинным» изображением. Оно создано будто бы с древнего изображения, которое Пилат приказал написать с Иисуса. Поразительно, что также и в Италии уже с IV в. имеются изображения Христа, которые похожи друг на друга по выражению и явно находятся под влиянием византийского первоначального типа, например, в катакомбе свв. Петра и Марцеллина в Риме (ок. 400 г.), на портале Св. Сабины в Риме (начало V в.), на мозаике в Сент-Апполинаре в Равенне (ок. 500 г.), на апсидной мозаике в церкви свв. Космы и Дамиана в Риме (VI в.).

В оратории св. Марии ad Praesepem в Риме почиталось, по крайней мере, с VIII в. одно изображение Христа. Оно называлось Vultus effigeis (изображение лица) или Sudarium (плат, пелена, платок для вытирания пота). Надпись XII в. называет его «Vera ikon» (подлинное изображение), от чего произошло народное имя Veronyca. Вероятно, здесь имеет место звуковое сходство с вышеозначенной Beronike.Это изображение на доске, в типично византийской манере (Сербия), обрамленное тканью, изображающей складки плата; ныне оно изменилось до неузнаваемости, однако имеются его многочисленные ранние копии, одна из которых хранится в соборе Петра в Риме. «Вероника», вплоть до XIII в. было то названием изображения, то именем легендарной женщины.С XIV в. Последнее одержало верх. Наряду с этим существуют многочисленные другие «изображения Вероники», которые выдаются то за «оригинал», то за копию.

В эпоху Средневековья почти каждая церковь имела изображение Вероники с ее сударием (потовым платом). Также и в мистериях Средневековья Вероника заняла прочное место и является еще и ныне главной фигурой шестой остановки Крестного пути.

Уже рано церковные инстанции, а позднее и критические исследования высказывались против исторической достоверности Вероники и ее легенды. Тем не менее, она стала одной из популярнейших народных святых, день которой с XV века (отсутствует в Римском мартирологе) празднуется 4 февраля.

Неожиданное открытие сделал в 1950 г. Пражский врач R.W. Hynek. Он долгое время предполагал причинную связь между древними изображениями Вероники и византийскими иконами Христа с ликом на Туринской плащанице. С помощью фотографического наложения копий Туринского лика и римской копии он установил точное совпадение всех контуров и пропорций, включая более крупные раны и следы крови на лице. Оба изображения дополняют друг друга и создают очень пластичный, полный жизни портрет.

Таким образом, приводится доказательство того, что Туринская плащаница прямо или косвенно является исходным типом, первоначальным образцом всех западных и восточных изображений Христа. Туринской плащаницей считается то полотно, в которое было завернуто тело Христа в могиле. Посредством отпечатка трупа она демонстрирует с потрясающей реалистичностью все подробности его страданий. Она находилась в первые столетия в Иерусалиме и других местах Палестины; в VIII в. через Малую Азию попала в Константинополь, откуда ее крестоносцы четвертого крестового похода утащили в Европу. Немного позднее она появилась в Безансоне, где оставалась до 1349 г. С 1353 г. до 1418 г. она находилась во владении основателя обители LereV близ Труа, с 1418 г. до 1578 г. во владении господ Chambery. В 1578 г. ее перенесли через Альпы в Турин, идя навстречу желанию старца-кардинала Карла Барромея, хотевшего ей поклониться. Научные исследования Туринской плащаницы в современном смысле начались в 1931 г. и с 1973 г. считаются в основном законченными.

Подлинность этой реликвии ныне повсюду признана.

Сельма Лагерлеф

Платок святой Вероники

I

В один из последних годов правления императора Тиверия случилось, что бедный виноградарь с женой поселились в одинокой хижине на высотах Сабинских гор. Они были чужестранцами и жили в полном уединении, и никто не посещал их. Но однажды утром, когда виноградарь открыл дверь своей бедной хижины, он увидел, к своему большому удивлению, сидящую на её пороге старую, сгорбленную женщину. Она была закутана в ветхий серый плащ и казалась на вид совсем нищей. И, однако, когда она поднялась ему навстречу, в осанке её было столько горделивого достоинства, что виноградарю невольно вспомнились рассказы о том, как богини иногда принимают образ старой женщины, чтобы не узнанными посетить жилища человека.

– Друг мой, – сказала она. – Не удивляйся тому, что я проспала сегодняшнюю ночь на пороге твоей хижины. В этой именно хижине когда-то жили мои родители, здесь почти девяносто лет тому назад родилась я. Я думала, что она пуста и необитаема, я не рассчитывала найти в ней людей.

– Меня нисколько не удивляет, что ты думала найти эту хижину заброшенной и давно покинутой, она стоит так высоко среди этих обнажённых скал, – ответил хозяин хижины. – Но мы с женой прибыли из далёкой страны, мы – чужестранцы, и не могли найти более удобного жилья. Но как могла ты, несмотря на свой преклонный возраст, совершить такой утомительный путь. Ты, конечно, голодна, томишься жаждой и устала, для тебя лучше, что в этой хижине оказались люди, а не дикие волки Сабинских гор. Ты найдёшь у нас ложе, где можешь отдохнуть, кружку козьего молока и ломоть хлеба, которые ты, надеюсь, не откажешься принять.

Едва заметная усмешка пробежала по лицу старухи, но была так мимолётна, что не успела даже рассеять выражения глубокой скорби, которое отражалось на её всё ещё красивом лице.

– Я провела всю свою молодость на этих пустынных горах, – сказала она. – Я ещё не забыла искусства, как выгнать дикого волка из его логовища.

И она казалась ещё такой сильной и крепкой, что виноградарь нисколько не усомнился в том, что она, несмотря на свои годы, обладает достаточной силой, чтобы справиться с хищным лесным зверем.

Виноградарь повторил своё приглашены, и старуха вошла в хижину. Она присела к столу, за которым ели эти бедные люди, и без колебания разделила с ними скромную трапезу. Но, несмотря на то, что она казалась вполне довольной и удовлетворенной куском простого хлеба, размоченным в молоке, и мужу и жене все время казалось, что она привыкла к совершенно иной пище.

«Откуда могла появится такая странная путешественница? – Спрашивали они себя, глядя на гостью. – Она, вероятно, гораздо чаще едала фазанов на серебряных блюдах, чем пила молоко из глиняных чашек».

Иногда старуха поднимала голову и осматривалась кругом, как будто стараясь припомнить, какой была хижина раньше. За долгие годы убогая хижина мало изменилась; всё те же глиняные стены, земляной пол; старуха даже показала своим хозяевам сохранившиеся ещё со времени её детства на одной из стен незатейливые изображения собак и оленей: это её отец забавлял рисунками своих малых детей. А на высокой полке, под самым потолком, старуха нашла черепки глиняного кувшина, в котором она девочкой носила молоко.

Но муж и жена, несмотря на слова старухи, продолжали думать про неё, как и раньше:

«Может быть, она, действительно, родилась и провела детство в этой хижине, – думали они, – но потом в её жизни случилось что-то совсем другое, и она занималась всю жизнь не тем, что доила коз и приготовляла сыр».

Они замечали также, что старуха часто уносилась мыслями куда-то далеко и так углублялась в них, что не замечала своего долгого молчания, а, когда приходила в себя, тяжко вздыхала и становилась ещё печальнее.

Наконец она встала из-за стола, ласково поблагодарила за гостеприимство и направилась к двери.

Но когда старуха подошла к порогу, она показалась виноградарю такой одинокой, жалкой и беспомощной, что он снова окликнул ее:

– Мне кажется, – сказал он, – что ты шла сюда не с тем, чтобы так скоро снова уйти. Если ты, действительно, так бедна и одинока, как кажешься, ты, наверное, хотела прожить в этой хижине весь остаток твоих дней. Ты уходишь потому, что мы с женой живем здесь?..

Старуха не стала отрицать, что он верно угадал.

– Эта хижина так долго была необитаема, что ты имел полное право завладеть ею, однако, – ответила старуха, – она принадлежит тебе столько же, сколько, и мне. Я не имею никаких оснований считать её своей и гнать тебя.

– Но эта хижина принадлежала твоим родителям, – возразил виноградарь. – Ты имеешь на неё гораздо больше прав, чем я. К тому же ты стара, а мы молоды. По справедливости, ты должна оставаться тут, а мы уйдём и поищем себе другого жилья.

Когда старуха услышала эти слова, – она была глубоко поражена. Она отступила от порога, подошла к виноградарю и стала внимательно вглядываться в его лицо, как будто не могла понять смысла его слов.

Но тут вступила в разговор молодая жена.

– Если бы я могла высказать свое мнение, я сказала бы, – начала она, – что надо спросить эту старую женщину: не хочет-ли она смотреть на нас, как на своих детей, позволить нам остаться у неё и заботиться о ней. Какая польза была бы ей от того, что мы возвратили бы ей эту хижину, а сами ушли? Ей, одинокой, было бы страшно в этой горной пустыне. И как добывала бы она себе пропитание? Мы поступили бы с ней в этом случае так, как будто обрекали на голодную смерть!

Старуха в изумлении смотрела на мужа и жену и слушала их слова:

– Почему вы так говорите? Кто научил вас таким мыслям? Ведь я вам совершенно чужая! Почему оказываете вы мне такое милосердие?

Тогда ответила ей жена:

– Потому, что мы сами встретили в жизни Великое Милосердие!

II

Так случилось, что старая незнакомая женщина поселилась в хижине виноградаря; она вскоре же искренне привязалась и полюбила молодых супругов. Но все-таки, она не говорила им, откуда при-шла, и кто она была, и муж и жена поняли, что она не хотела, чтобы они расспрашивали о её прошлой жизни.

Однажды вечером, после дневных работ, они все трое сидели на широкой скалистой площадке перед хижиной за вечерней едой и любовались розовым отблеском зари, игравшим на вершинах острых скал; в это время они заметили старого человека, который медленно подымался по горной тропинке.

Это был хорошо сложенный, высокий, крепкий старик, видом своим напоминавший борца. Лицо его было сурово и мрачно; широкий лоб низко навис надо глубокими впадинами глаз, а губы сложились в горькую, презрительную усмешку. Он шёл легко и быстро. Одет он был просто и даже бедно, и виноградарь подумал, глядя на него:

– Этот человек наверное бывший легионер; он, как видно, только что окончил свою службу и теперь возвращается на родину.

Когда незнакомец поравнялся с сидевшими за трапезой, он остановился, как будто в нерешительности и недоумении. Виноградарь знал, что немного выше его хижины тропинка кончается, и крикнул незнакомцу:

– Не заблудился-ли ты, путник? Каким образом очутился ты у нашей хижины? Обычно, никто не даёт себе труда карабкаться по этим отвесным скалам – дорога идёт иначе; сюда заходит лишь тот, кто имеет дело к кому-нибудь из нас, живущих в этой хижине.

Незнакомец подошёл ближе и ответил:

– Ты прав, я действительно потерял дорогу и теперь не знаю, в какую сторону идти. Если ты разрешишь мне немного передохнуть и потом укажешь дорогу в какое-нибудь соседнее селенье, я буду тебе очень благодарен.

С этими словами он опустился на один из камней у дверей хижины. Молодая женщина предложила ему разделить с ними трапезу, но незнакомец с усмешкой отказался. Зато он охотно стал беседовать с ними. В то время как они ели расспрашивал виноградаря об их житье и работах, и тот приветливо и откровенно рассказывал ему о своей жизни.

Наконец виноградарь в свою очередь обратился к пришельцу с вопросом:

– Ты видишь, как уединённо мы живём здесь в глуши, – сказал он. – Вот уже более года, как мы не видались ни с кем, кроме виноградарей и пастухов. Не можешь-ли ты рассказать нам, что нового в Риме, по-прежнему ли правит император Тиверий?

Едва произнёс виноградарь эти слова, как жена его заметила, что старуха бросила на него испуганный взгляд и рукой стала делать знаки, чтобы он был осторожен в своих словах и не говорил лишнего.

Но пришелец дружелюбно ответил хозяину:

– Я вижу, что ты принимаешь меня за легионера, и ты отчасти прав – я был им, но давно оставил службу. При Тиверии нам, людям войны, мало было работы. И, однако, ведь, Тиверий был когда-то великим полководцем. Это было самым счастливым временем его жизни. Теперь же у него нет других мыслей, других заботь, кроме желания оградить себя от заговоров, которых он страшно боится. Сейчас в Риме только и разговоров о том, что на прошлой неделе император велел схватить, по самому ничтожному поводу сенатора Тита и казнил его.

– Несчастный император! Он сам не понимает, что он делает! – Воскликнула молодая женщина, Она заломила в отчаянии руки, и на лице её отразилась глубокая скорбь,

– Ты права, – заметил незнакомец, и лицо его приняло ещё более жесткое выражение. – Тиверий отлично знает, что все кругом ненавидят его, и эта мысль и страх измены доводят его почти до безумия.

– Ты не так понял меня, – возразила женщина. – Я говорила совсем не о ненависти. За что ненавидеть его? Мы сожалеем лишь о том, что теперь Тиверий не такой славный правитель, каким быль в первые годы своего царствования.

– Ты заблуждаешься, – снова заговорил незнакомец, – все именно ненавидят Тиверия. Что может он возбудить, кроме ненависти? Он жестокой, не знающий никаких границ тиран. И в Риме думают, что его правление будет становиться с каждым днём всё тяжелее и безотраднее.

– Разве за это время случилось что-нибудь особенное, что даёт основание так думать? – Спросил виноградарь.

В это мгновение молодая женщина снова заметила, что старуха опять делает предостерегающие знаки виноградарю, но украдкой, так что тот не заметил этого.

Незнакомец по-прежнему дружелюбно ответил ему, но странная усмешка не сходила с его губ.

– Ты, вероятно, слышал, – сказал он, – что у Тиверия до последнего времени был друг, на которого он мог положиться и вполне довериться, и который всегда говорил ему правду. Все, кто окружают императора и живут при его дворе, – искатели славы, почёта и роскоши – низкие льстецы, готовые ради своих выгод потакать ему в самых злых делах. Но среди всех этих низкопоклонников и лжецов был человек, который никогда не боялся правильно оценивать поступки императора и говорил ему в глаза, если они были недостойны, жестоки или низки. Этим человеком, более мужественным и честным, чем сенаторы и полководцы, была старая кормилица Тиверия – Фаустина.

– Правда, я слышал о ней, – ответил виноградарь. – Мне говорили, что император высоко ценил её и любил.

– Да, – продолжал незнакомец, – Тиверий умел ценить её преданность и верность. Он уважал и почитал эту бедную крестьянку, пришедшую когда-то из скромной хижины на Сабинских высотах, как вторую мать. Пока он жил в Риме, она находилась там же, вблизи него, и жила на Палатинском холме. Ни одной знатной матроне в Риме не оказывали такого почтения и уважения, как ей. Её носили по улицам в богатых носилках, а одежды её были не хуже, чем у императриц. Когда император переселился в Капрею, он пожелал, чтобы она сопровождала его; Тиверий купил ей там большое поместье, с домом, полным драгоценных вещей, и со множеством рабов.

– Да, действительно, ей жилось не худо, – заметил виноградарь.

Уже некоторое время только он поддерживал разговор с незнакомцем. Молодая женщина молча наблюдала, как изменилась вдруг старуха. С тех пор, как пришел незнакомец, она не проронила ни слова. Она не дотронулась до еды, лицо её утеряло прежнюю мягкость и приветливость; она сидела, выпрямившись и прислонясь к косяку двери; взгляд её был суров и мрачен, как и весь облик, она сосредоточенно смотрела куда-то вдаль.

– Император хотел устроить Фаустине спокойную жизнь, – продолжал незнакомец. – Однако, несмотря на все его заботы и милости, она теперь тоже покинула его.

При этих словах, старуха вся вздрогнула, но молодая женщина ласково положила свою руку ей на плечо и сказала, обращать к незнакомцу:

– Я всё же не могу поверить, что старой Фаустине так легко и беззаботно жилось при дворе императора и она была вполне счастлива. Я уверена, что она любила Тиверия, как своего родного сына.

Я могу себе представить, как она была горда Тиверием во времена его молодости, когда он правил справедливо и счастливо, и какое огорчение и печаль доставлял ей император, когда, с годами, становился жестоким, подозрительным, несправедливым тираном. Она, конечно, каждый день предупреждала и предостерегала его, умоляла опомниться. Каково ей было видеть всю бесплодность своих стараний и просьб. Наконец ей стало невмоготу видеть, как Тиверий опускался всё ниже и ниже...

Незнакомец с удивлением и вниманием слушал слова молодой женщины; он даже слегка нагнулся вперед, чтобы заглянуть ей в глаза, но она не поднимала взора и говорила тихо и кротко.

– Ты, может быть, права, говоря так о Фаустине, – сказал он, когда она замолчала. – Вряд-ли Фаустина была счастлива при дворе. Но удивительно то, что она покинула Тиверия в глубокой старости, тогда как всю свою жизнь терпела его нрав.

– Что ты сказал? – Воскликнул виноградарь. – Неужели старая Фаустина покинула императора?

– Она ушла из Капреи, – ответил незнакомец, – никого не предупредив ни одним словом. Она ушла такой же бедной, как пришла когда-то с Сабинских гор; она не взяла с собой ничего из своих царских одежд и драгоценностей.

– И император даже не знает, куда она скрылась? – Спросила молодая женщина своим нежным голосом.

– Нет, никто наверное не знает, по какой дороге ушла старая Фаустина. Думают, что она ушла в свои родные горы.

– Знает ли император, почему она ушла? – Снова спросила молодая женщина.

– Нет, император не знает причину её ухода. Он не хочет верить, что она ушла, потому что оскорбилась сказанными им в минуту раздражения словами, – что и она служит ему, как другие, ради денег и почестей. Она ведь знает, что он никогда не сомневался в её искренности и бескорыстии. Тиверий все надеялся, что она добровольно вернётся к нему, потому что никто не знает лучше её, что-теперь император совершенно одинок и не имеет ни одного искреннего друга.

– Я не знаю Фаустины, – возразила молодая женщина, – но мне кажется, что я могу сказать тебе истинную причину её ухода. Фаустина родилась и выросла в этих горах, среди людей со строгими, богобоязненными нравами и обычаями, и её всегда тянуло к этой скромной, тихой жизни. Но несомненно, если бы император не оскорбил её, не обидел, она никогда не покинула бы его. Жестокие необдуманные слова императора заставили её подумать о себе, о том, что ей уже остаётся недолго жить, что пора ей позаботиться о себе. Будь я на её месте, я поступила бы, как она – ушла в свои родные горы. Я сказала бы себе, что довольно послужила своему господину, посвятив ему свою долгую жизнь. Я захотела бы провести остаток дней вдали от роскоши и царского почёта, захотела бы последние годы жизни провести в тишине и покое, дать душе своей насладиться миром и тишиной, мыслями о справедливости и милосердии прежде, чем душа покинет тело и улетит в далёкий путь.

Незнакомец внимательно слушал молодую женщину, но взгляд его оставался печальным и суровым:

– Ты забываешь лишь о том, что теперь преследования и казни станут более частыми и жестокими. Теперь нет никого, кто сумел бы успокоить подозрительность Тиверия, отклонить его гнев, оправдать несправедливо оговорённого и осуждённого. Подумай только о том, – мрачно глядя в глаза молодой женщины, закончил незнакомец, – что теперь нет на свете ни одного человека, которого бы император не ненавидел, никого, кому бы он доверял, кого бы не презирал!

При этих полных горечи словах незнакомца старуха быстро поднялась, как бы навстречу к нему, но молодая женщина спокойно взглянула ему в глаза и сказала твёрдо:

– Тиверий знает, что Фаустина тотчас вернётся к нему, как только он этого пожелает. Но она должна быть уверена в том, что старым глазам её не придётся больше видеть при дворе императора пороки и несправедливость.

При этих словах все четверо вдруг поднялись; муж и жена встали так, как будто хотели защитить старуху.

Незнакомец не произнёс больше ни слова; он пристально, долго смотрел на старуху. Взгляд его как будто спрашивал: «Это твоё последнее слово?».

Губы старухи дрожали, она была так потрясена, что не могла вымолвить ни слова.

Тогда снова заговорила жена виноградаря:

– Если император действительно любит свою старую служанку, – сказала она, – пусть он даст ей возможность провести остаток дней в тишине и покое.

Незнакомец ещё колебался; но вдруг, лицо его просветлело и стало приветливым:

– Друзья мои, – сказал он, – что бы ни говорили о Тиверии, у него есть одна способность, которую он развил в себе больше, чем другие люди: уменье покоряться и смиряться, отказываться от своих желаний. Мне остаётся ещё сказать вам только одно: если бы случилось, что старая Фаустина забредёт в вашу хижину, окажите ей гостеприимство и позаботьтесь о ней. Благодарность императора будет глубока по отношению к тому, кто окажет ей помощь.

С этими словами незнакомец закутался в свой плащ и стал удаляться по той же тропинке, по которой пришёл.

III

После этого случая ни виноградарь, ни его жена никогда не говорили со старухой об императоре. Между собой они удивлялись, как хватило у неё сил, в её преклонном возрасте, бросить богатство и роскошь, к которым она привыкла за долгие годы.

– Может быть, она вскоре опять вернётся к Тиверию? – Спрашивали они друг друга. – Она искренно любит его до сих пор, это очевидно. Она покинула его только для того, чтобы заставить опомниться, перестать творить злые дола.

– Такой старый человек, как в настоящее время Тиверий, – говорил муж, – не может начать новую жизнь. Неужели ты думаешь, что он может забыть своё величайшее презрение к людям? Кто бы мог научить его их любить, а не ненавидеть? Пока он не научится этому, он не может исцелиться от своей жестокости и подозрительности.

– Ты знаешь, кто бы мог совершить это чудо,– отвечала жена. – Я часто думала, что было бы, если бы встретились они двое. Но пути Божии нам неведомы.

Старуха, казалось, совершенно не жалела о былой жизни; когда же у молодых супругов родился ребёнок, она так была довольна, с такой любовью и заботливостью ухаживала за ним, что, казалось, совершенно забыла свои былые невзгоды и огорчения.

Через каждые полгода старуха закутывалась в свой тёмный ветхий плащ и спускалась по тропинке, ведущей в Рим. Но в городе она не виделась ни с кем, а прямо проходила в Форум и останавливалась у небольшого храма, построенного с одной из сторон прекрасно разукрашенной площади.

Храм этот состоял лишь из необычайно большого жертвенника, устроенного под открытым небом, посреди двора, выложенного мраморными плитами. Над жертвенником возвышалась величественная статуя Фортуны, богини счастья, у ног которой стояло мраморное изваяние императора Тиверия. Вокруг двора шли различные постройки – жилища жрецов, сараи для дров, стойла для жертвенных животных.

Странствование старой Фаустины всегда оканчивалось у этого храма, куда приходили те, кто желал помолиться о счастье Тиверия. Когда Фаустина видела, что богиня и изображение императора по-прежнему увенчаны гирляндами цветов, что жертвенный огонь ярко пылает, что толпы молящихся стремятся сюда, чтобы помолиться за императора, когда Фаустина слышала, что жрецы не переставая поют гимны в честь Тиверия у жертвенника Фортуны, умоляя богиню о благоденствии императора, – старуха поворачивала назад и снова уходила в горы.

Так узнавала она, никого не расспрашивая, что Тиверий жив, и что у него всё благополучно.

Когда старуха в третий раз предприняла своё путешествие, её поразила большая неожиданность. Когда она подошла к маленькому храму, она нашла его заброшенным и пустым. Огонь не пылал в жертвеннике перед изображением Фортуны, не было ни одного молящегося, два-три высохших венка висели ещё по краям жертвенника, – и это было всё, что осталось от прежнего его великолепия и красоты. Ни один жрец не заглядывал в храм, и изображение императора было повреждено и забросано грязью.

В ужасе Фаустина обратилась к первому встречному:

– Что это значить, – спросила она. – Разве Тиверий умер? У нас новый правитель?

– Нет, – отвечал тот, – Тиверий ещё царствует, но мы перестали за него молиться. Всё равно, наши молитвы нисколько не помогают, они бесполезны императору и не могут умилостивить богов.

– Друг мой, – сказала Фаустина, – я живу в глуши Сабинских гор, куда не доходят никакие вести. Не будешь-ли ты так добр, что расскажешь мне, какое несчастье постигло императора.

– Самое ужасное несчастье, какое существует на свете, – ответил римлянин. – Его поразил недуг, о котором до сих пор ещё не слышали в Италии, но который, как говорят, обычен у народов Востока. С тех пор, как эта страшная болезнь поразила императора, его нельзя узнать: лицо его страшно изменилось, голос стал похож на рычание дикого зверя, пальцы и суставы с каждым днём разрушаются. Против этой болезни не помогают никакие средства. Полагают, что он умрёт через неделю или две, а если останется жив, его всё равно лишат престола, потому что такой больной, изуродованный человек не может управлять страной и народом. Ты понимаешь, что участь его, во всяком случае, решена. Поэтому нет надобности докучать богам молитвами о его благоденствии. Да и не стоит, – с усмешкой добавил он: – Тиверий теперь бессилен и не страшен никому; нельзя от него ждать и милостей. К чему же мы будем утруждать себя молитвами?

Он поклонился и ушёл, а старуха долго ещё стояла на одном месте, как в столбняке.

Первый раз за всю жизнь она почувствовала, что силы и мужество покидают её, и сразу сгорбилась и постарела под тяжестью лет. Она стояла, не находя сил идти, голова её тряслась, руки и ноги дрожали. Она едва могла двигаться шаг за шагом, с трудом волоча ноги, и простирая вперёд руки, как слепая, ища и не видя поддержки.

Но через некоторое время ей всё же удалось справиться с собой и преодолеть своё горе и бессилие. Она выпрямилась и невероятным усилием воли заставила себя идти вперёд твёрдыми шагами, не обращая на себя внимания толпы.

IV

Прошла неделя. Старая Фаустина медленно поднималась в жаркий, знойный день по отвесным скалам острова Капреи. От жары и далёкого пути, силы старухи опять стали ослабевать, она с трудом преодолевала усталость. Утомление её всё росло по мере того, как она поднималась всё выше по уступам скал, ведущим к дворцу Тиверия.

Тяжёлое чувство бессилия увеличилось ещё больше, когда Фаустина заметила, как всё изменилось в этой местности с тех пор, как она ушла отсюда. Раньше, бывало, толпы народа спешили вверх и вниз по ступеням лестницы. Тут были и сенаторы, которых несли в пышных носилках великаны-рабы; и посланные гонцы из далёких провинций, сопровождаемые многочисленной свитой; и желающие получить место, и знатные мужи, приглашённые императором на торжества, и учёные, и поэты, и много-много других.

Теперь вся лестница была пуста и безлюдна, как и прилегающие к ней проходы. Серо-зелёные ящерицы были единственными живыми существами, которых Фаустина встретила на своём пути.

Старуха была поражена, как быстро всё пришло в запустение. Болезнь императора длилась едва ли больше двух месяцев, а между мраморными ступенями лестницы уже успела прорасти сорная трава. Благородные редкостные растения в великолепных вазах успели высохнуть, и неизвестные разрушители, которых никто не с